18+
понедельник, 20 ноября
Общество

«Тут были немцами, там стали русскими»

Последние немцы села Привольного

  
560
«Тут были немцами, там стали русскими»
Фото: автора

На самом деле, конечно, не Привольного, а Привального, поскольку в селе останавливались украинцы-чумаки, возившие на волах серую соль из озера Эльтон в Покровскую слободу — нынешний Энгельс. Но насчет названия есть и другая версия: отсюда уезжали к местам постоянного поселения первые немецкие колонисты. Поэтому до войны это левобережное село в Ровенском районе вообще называлось Варенбург и относилось к Куккусскому кантону Республики немцев Поволжья.

Остались бугорки

Надо сказать, что с названием поселения постоянно творилась чехарда. 250 лет назад на этом месте основали колонию трое вербовщиков: француз, швейцарец и немец. Однако буквально через несколько месяцев их Варенбург (в переводе — крепость с товарами) по высочайшему указу получил русское название Привальная. Прибрежный город-село расширялся, пока в XIX веке не превратился в Альт-Варенбург, т.е. Старый Варенбург, обросший колониями, одна из которых именовалась сразу на двух языках: Ней-Привальное, т.е. Ново-Привальное. И только во время войны, после ликвидации АССР НП, село стало Привольным. Наверное, правильно, просторов там хватает: на западе — Волга, на востоке — уходящие в сторону Казахстана немереные километры степи. Не привыкшие к водным просторам европейцы предпочитали надежную землю под ногами и охотнее селились на разумном отдалении от берега. Как показала история — совершенно оправданно: после заполнения водохранилища часть Привольного ушла под воду.

Но центр села сохранился. Уцелела его главная постройка — евангелическо-лютеранская церковь. Ну, как уцелела: стены еще стоят, а больше ничего нет. Остались две деревянные рамы, и то потому, что добраться до окон сложно. И вообще удивительно, что от прежних хозяев-немцев хоть что-то осталось: годами память о них дробили и государство, и новые владельцы. Кто как умел, но одинаково настойчиво.

Читайте также

Справа от церкви — одноэтажная каменная школа, приземистая, явно старой постройки. И точно: бывший особняк Миллеров. Внутри пусто и гулко, только что начались летние каникулы. Но нам подсказывают, что прямо за школьной оградой стоит дом бывшего директора Гольдиной.

Фото: автора

Зинаида Григорьевна говорит, что начала работать в этой школе в 1955 году, а закончила в 2000-м.

— Мама у меня местная немка, обрусевшая, — рассказывает Гольдина.— До войны нас здесь было три тысячи. Хотели даже районный центр открыть. А потом война — и всё. Осталось 12 фамилий, у которых отцы были не немцы. У одной латыш, у меня отец Климов — белорус. Их не высылали, не трогали. Когда война началась, мне пять лет было, всего я не могла понять. Вся территория вокруг церкви была занята коровами. Они подходили к домам, мычали, а потом их угнали в Энгельс на бойню. В немецкие дома заселились, в основном, эвакуированные москвичи и ленинградцы. С хозяйством они обходились по-свински. В одной комнате живут, другую ломают. Когда им разрешили вернуться в столицы, на месте домов остались лишь бугорки. А из немцев сюда никто не вернулся.

Женщина говорит без эмоций, нейтральным учительским тоном.

— Когда я уже взрослой была, сюда приезжали немцы из Америки. Собака залаяла, я выхожу — женщина стоит, спрашивает: «Sprechen Sie Deutsch?». Отвечаю: «Кое-что понимаю». Но она заговорила со мной на английском. Рассказала, что немцев выселяли и перед Первой мировой. В Германии их не стали держать, а вывезли в Америку. Штат Юта там такой есть. Их прабабушек заставляли английский язык учить. Говорит: мы, наверное, последние, наши дети уже не интересуются корнями, не хотят ехать сюда.

Я спрашиваю Гольдину, откуда в ее школе дети с экзотическими именами Ма-алян, Мусса или Шахида Ван-фу.

— Председатель говорил, 100 с лишним дунган у нас живут, — как будто стоя у доски, втолковывает Зинаида Григорьевна.— Завладели всем: все пашни их, все теплицы. И сами работают, и работников нанимают. Я раз назвала соседку цыганкой — она обиделась. Мне один образованный мужик, который рядом жил, говорит: «Дунгане это кто такие? Разговор у них китайский! Когда Османская империя завоевывала Китай, они много женщин перегнали к себе. Сначала они в Турции были, а потом в Киргизии оказались». Я учитель географии, и такой нации — дунгане — нету! Я с ними якшаюсь, а куда деваться? Соседи… Пишут многие левой рукой, особенно взрослые, — добавляет бывшая учительница.

Экзотические и не очень

Дунгане — это китайские мусульмане, потомки смешанных браков с арабами, которые действительно пришли в Россию через Киргизию. Нам объяснили, что в Привольное едут жить не только экзотические народы, но и вполне коренные, и даже один немец по имени Виктор Федорович. Который, как выяснилось, даже не реэмигрант, а вечный возвращенец.

— Я родился в Сибири, я — сибиряк! — с ходу заявляет Виктор Шандыр, привычно ожидая от собеседников изумления.— Отец родился в Горном, это север Саратовской области. Родителей выселили, отца отправили в трудармию, в шахты. Когда разрешили воссоединение, мать поехала к нему в Новокузнецк, где по горячим следам появился я. А в 1956 году, когда с комендатуры нас сняли, мы переехали в Казахстан и жили там до 1998 года. Потом все наши родственники уехали в Германию. Жена говорит: давай и мы поедем! Мы из поздних переселенцев, уехали в 2007-м.

Заметно, что Виктору Федоровичу часто приходится объяснять, зачем он каждое лето приезжает в Россию.

— Ну что там? Душа не лежит — и всё. Жизнь отличается, как небо и земля, но душа что-то не принимает. Там смотришь — это всё не наше, не мое, не родное. А тут хоть такой культуры нет и домик у меня невзрачный, но я нахожусь дома. Жена, дети — там, их сюда не тянет.

Шандыра в Германии не понимают:

— Мы тут были немцами, а там стали русскими. Меня спрашивают: где ты родился? Отвечаю: в Сибири! — Ты русский? — Найн! Их бин дойче! Руссе дойче! Им хоть кол на голове теши, они не понимают. Они думают, что в Казахстане живут казахи.

Оказывается, на исторической родине не всегда понимают потомков волжских колонистов.

— Наш немецкий язык отличается от того, на котором говорят в Германии. Баварский язык — он вообще какой-то непонятный. Они как-то всё обрезают, а мы чисто говорим. Вот северные немцы, берлинские — они одинаково с нами говорят. Сейчас язык сильно изменился, много английского и французского. Мы говорим — Bruder, Schwester, а они — кузен, кузина. Ну как это так?

У Виктора Федоровича постоянная дилемма: «Я хочу возвращаться, а жена, наоборот, не хочет. У нас в этом деле большое расхождение. Дети вообще в Казахстане родились, а внук — в Энгельсе. Зачем им сюда возвращаться?»

Грузим съемочное оборудование в машину и едем на улицу Коммунистическую, на самый край села, к последнему двору, за которым уже начинается Волга. На столетнем деревянном срубе висит спутниковая антенна, хозяйку дома зовут — прислушайтесь! — Леокадия Яновна и ей 93 года. И она сама, и ее дом, и обстановка в доме — всё несет едва уловимый нездешний оттенок. Потом понимаешь: дело в прямых углах, чуждых нашим широтам. Дом сложен из бруса, а не из округлых бревен, сахарница на столе не привычно пузатая, а какая-то стройная, даже печка тянется не вширь, а куда-то вверх. Разговорчивая хозяйка обходится без деепричастий. Впрочем, это был не разговор, а ее импровизированная сага:

Фото: автора

— У меня мама — немка, все предки ее — рожденные здесь. А отец — латыш. Он учился в художественном училище в Риге, но не закончил. Родитель рассердился и отпорол его, и он сбежал из дома, с другими ребятами познакомился. А жить на что-то надо? И они, художники, нанимались в старых храмах всё возобновить. И вот они с одного города в другой поехали, из Риги попали в Москву. А тут у нас немцы жили. И немецкий богатый человек, он лесом торговал, лесопромышленник, сам ездил на Север, закупал лес. Я еще помню, как плыли плоты по Волге. Его дома теперь нет, жалко. Когда Волга стала подниматься, большой красивый дом пришлось сломать.

А нашу церковь еще только построили. Мама мне рассказывала, как люди на веревках привязанные были и красили снаружи церковь. Мама моя была с 1895 года. И когда началась революция, мой отец остался без работы. Богатый человек, который их с товарищами пригласил, за границу сбежал, всё бросил. И отец решился домой ехать, в Ригу. А тут у нас уже Советы, и их через границу не пустили. Он отца вызвал и спросил: как же теперь мне быть? Тот отвечает: не слушался ты меня раньше, а теперь как хочешь устраивай свою жизнь. Я тебя не могу спасти. У нас все против большевиков. Они знают, с кем ты работал, были большевики. И вас всех убьют. Уже к нам приходили и сказали: вашего сына разрубим при вас. Мы большевиков уничтожим!

И он не мог больше вернуться в Ригу и поехал снова в наше село Варенбург. Говорит: тут еще есть богатые люди, которым нужны работники. Он женился и остался здесь. А со своими родственниками он перепись имел, это разрешалось. Отца звали Ян Яковлевич Петерсон, а мама была Беккер Лидия Георгиевна.

«Хоть молоко выливайте, но подоите!»

Казалось бы: какое-то село на краю географии, зимой, наверное, и почта не работала, а вот поди ж ты, великое переселение народов и сюда докатилось. Спрашиваю у хозяйки, на каком же языке весь этот интернационал между собой общался.

— В детстве мы разговаривали на немецком языке. А мой отец приезжий был, и между собой родители говорили на русском языке. Мама в больнице работала пять лет. А в больнице большинство врачей были русские, и она там по-русски научилась. Мы всегда спрашивали маму: «О чем папа говорит?». Он кричит, ругается на нас, а она нам переводила. А потом и он научился.

Немцы в селе разговаривали на диалекте, который сильно отличается от литературного языка. Отец научился диалекту, а литературного языка не понимал. Он любил слушать, как я читаю, но ничего не понимал! В каждом селе был свой диалект. Мой отец был мастер, к нему часто приходили. Он ремонтировал часы, сепараторы, военные машины. Как придут к нему, мама по разговору понимает, откуда: из Скатовки, из Тарлыковки. Отец дружил всегда с русскоговорящими. Один немец с ним дружил, сосед, он мне потом крестный стал. Так они друг друга не понимали! Как они там общались, Бог его знает. Но так дружили! Он моему отцу говорит: «Как ты мне надоел! Я тебя не понимаю, ты — форменный китаец!».

И снова возникает тема депортации. И учительницу Зинаиду Григорьевну, и Леокадию Яновну спасла национальность их отцов.

— Немцы тогда быстро наступали, быстро до Сталинграда дошли. Поэтому здешних немцев выслали в Сибирь. В указе было написано: потому что к вам доверия нет! Мы остались, потому что у меня отец латыш. У отца был товарищ-немец, его жена — русская, тётя Оля. Выслали их! А если отец не немец, какой бы он ни был другой нации, они оставались.

Люди как уехали, прямо страшно подумать! Ведь как в Сибирь едут? Продукты взяли с собой, постель, самое необходимое… Мебель, посуда, вещи, всё осталось! У нас было восемь тысяч населения, у всех остался скот, который надо поить, кормить, доить. Коровы идут, ревут… А нас осталось восемь семей. И нас просили: пожалуйста, подойте коров! Молоко хоть выливайте, но подойте!

Понимаю, почему обе наши собеседницы запомнили ревущих коров. В Привольном вокруг церкви остается незастроенной огромная площадь — и туда согнали весь беспризорный скот.

После депортации в Варенбурге началась совсем другая жизнь.

— Кого только на место высланных ни присылали! — вспоминает Леокадия Яновна.— И болгары, и еще какие-то люди. Они взяли, что им нужно, и исчезли! А у нас больше хозяйство было: там, где сейчас Волга, — лес был, луга, их косить надо. И решили прислать заключенных. Построили зону: ломали дома, ставили бараки, всё проволокой обтянули. Зона была до смерти Сталина. Сталин умер, и зона распалась.

Потом в ней устроили пионерский лагерь, московский. Они всё перебили, всю посуду и окна! Вроде воюют с немцами! Прямо ужас устроили. Потом уже военная часть приехала, они корзинами вытаскивали разбитую посуду.

Разумеется, местных жителей не оповестили, зачем наводить порядок в тыловом селе в разгар войны прислали военную часть. И бабушки до сих пор не знают, что их новые соседи были членами семей работников НКВД. То есть тех, кто, собственно, угонял их односельчан на восток.

— Наверное, это были люди внутренних дел, — гадает Леокадия Яновна.— Интеллигентные люди, не скажешь ничего. Полно врачей было московских, профессоров… А тут для них работы нет, и они в уехали Среднюю Азию.

Сама Леокадия Яновна во время войны работала санитаркой. В Привольном располагался прифронтовой госпиталь, который занимал два квартала. И прямо на рабочем месте у нее завязались романтические отношения. Правда, как и всё в ее жизни, совершенно головокружительного свойства.

— Звали его Саша Ярмухамедов. То есть настоящее имя другое, а это русское. У него мясо осколком вырвало на ноге, он хромал сильно. Рана открылась, кровоточит, ему надо белье сменить и простынь. Я подошла к нему… безо всякого. Говорю: «Давайте, я вам белье сменю!». А он ка-а-ак дал мне кулаком! Всё лицо разбил! И лоб, и нос, лопнула губа… Я говорю медсестре: «Идите сами, я больше к нему не подойду». А он кричал: «Еще раз подойдет, я ее совсем убью!».

Юная санитарка, видимо, не подозревала, что ей нельзя прикасаться к мусульманину. Но надо отдать красноармейцу должное, он вышел из конфликта не без изящества:

— Ярмухамедов долго лежал в госпитале и видел, сколько мы работали, сами пилили, кололи дрова для пяти печек! Всё время на ногах. Ему, наверное, неудобно стало. Он двери стал мне открывать… Поднимает мне корзину и говорит: «Давайте я буду печку топить!». Попал он дальше служить в Германию. Прислал оттуда фотографию и пишет мне: «Приезжай, мы поженимся! Ты же немецкий знаешь». А я думаю — не-е-ет, мне одного раза хватит.

Благополучие на земле

В Привольном сохранилось немецкое кладбище. Леокадия Токарева вышла проводить нас на крыльцо:

— Раньше тут немцы жили, а через Волгу — русские. Друг к другу ездили в гости. Праздники справляли вместе. Я сейчас думаю: как они разговаривали? Дружили, сваты были… Сейчас люди злые стали. В начале войны мне 17 было, а теперь 93! Конечно, таких теперь редко встретишь. Все уходят из жизни, почти уже нет знакомых. Встретишь кого — они как родственники.

Читайте также

И я понимаю, что Леокадия Яновна, наверное, самая старая поволжская немка из всех живущих на земле.

Кладбище стоит сразу за селом, как положено. Но только это современное кладбище, русское. С железной оградой, ухоженными могилками и крашеными лавочками. А вот за ним… я даже не сразу сообразил, что это. Едва различимые ряды холмиков. Ни могильных плит, ни крестов. Обломки мрамора, покрытые желтым степным лишайником. Ямы. Потом глубокие ямы на месте разрытых могил. Потом развороченные кирпичные склепы. Причем разграбленные недавно, собаки еще не успели растащить берцовые кости. Находим единственный кусок надгробия, на котором еще можно разобрать готический шрифт:

«Говори, памятник! Утешая мою супругу и 11 сирот, скажи: Нет, Вы не должны безутешно плакать о том, кто после недолгой борьбы за жизнь обрел здесь сладостный покой. Успокойтесь! Божья милость и благосклонность будут сопровождать и Вас в течение Вашей бренной жизни, и однажды Вы узнаете, как всё от Бога исполнено благих намерений. Кто уповает на Бога, имеет благополучие на небе и на земле».

И немцы верили, что на русской земле ждет их благополучие.

Популярное в сети
Новости партнеров
Федеральный выпуск
Цитата дня
Lentainform
Новости
СМИ2
Медиаметрикс
24СМИ
Жэньминь Жибао
НСН
Цитаты
Александр Асафов

Независимый политический аналитик

Иван Коновалов

Директор Центра стратегической конъюнктуры

Федор Бирюков

Член Президиума партии «Родина»

В эфире СП-ТВ
Фото
СП-ЮГ